Григорий Асмолов (pustovek) wrote,
Григорий Асмолов
pustovek

Category:

"Пусть останется" - интервью с Григорием Самуиловичем Фридом (часть вторая).

И все таки на фоне всей этой атмосферы возник клуб. Как это произошло
В 59 году, мой знакомый, тогда он еще не был моим другом, Григорий Львович Головинский, бывший ректором университета музыкальной культуры, попросил меня просто помочь ему провести какой то вечер.

DSCN1256
Григорий Самуилович выступает в Клубе.
Читать далее...


А что это за университеты?
Были такие по районам в Москве. Обычно это были человек 20-30 пожилых женщин, которым надо было показывать музыку и что-то рассказывать. Я ему как- то помог, потом еще раз и в общем 6 лет мы с ним тащили этот вот университет музыкальной культуры. Потом я стал ректором этого университета.
А в 64 году было городское партийное премирование от горкома, которое происходило как раз в Доме Композиторов, в старом помещение. Соревновались 23 университета музыкальной культуры. Наш вышел на первое место, однако почетными грамотами Горкома партии и министерства культуры наградили всех кроме меня.

Как это произошло?
Я сам не очень понимаю. После этого ко мне как-то подошел композитор Молчанов, который был у нас секретарем партийной организации, и спросил – «Гриша, скажите, почему Вас в Горкоме так не любят?». А я говорю – «А я не знал, что меня так не любят.» И все таки, наверное, потому что я много раз выступал на партийных собраниях, например, с защитой Шостаковича. То есть я считался «не тем кадром». И я тогда обиделся. Потому что это действительно было хамство. Мой университет вышел на первое место, всех – 22 человека награждают, а меня даже не упоминают. И происходит это в моем доме. То есть невероятно. И я плюнул на это, сказал: «больше ноги моей здесь не будет». И университет распался. И тогда мы с Гришей Головинским решили, все таки в нас уже был этот зуд просветительства, что сделаем клуб, где была бы только молодежь и форма была бы дискуссия. Для того времени это было невероятно, о какой дискуссии могла идти речь. Но ведь клуб был, пожалуй, единственным местом где можно было с микрофоном, не согласовывая ничего подойти в гущу публики и спросить, вот что вы об этом думаете. 21 октября 1965 года был первый вечер. Наши вечера, мы их называли заседания – проходили каждый четверг. Но, мы конечно думали, что это продлится год, может быть два. А сейчас вот идет 39 год. Почти все мои товарищи, нас было 7 человек, любо умерли, либо уехали за границу, либо ушли в другие места. И мы провели, значит вот уже был 1095 вечер. Мне это кажется невероятным.

DSCN1208
Вот так, за столиком с края сцены, Фрид провел более сорока лет.

Неужели Вам просто позволили делать, то что хочется?
Нет конечно. Меня таскали в Горком и часто спрашивали – «Вот Вы задаете вопрос – кто хочет выступить, а Вы знаете, что он скажет? Тут же сидит 400 человек. А вот у Вас вечер импровизаций – во первых, что такое импровизация? У Вас где то написано что будет.» Я говорил – я не знаю. Но все-таки мы старались опасных ситуаций избежать. Все было завуалировано и в то же время публика, молодежь этот эзоповский язык понимала. Если мы говорили о Бетховене, который писал князю Лихновскому, что князей есть и были тысячи, а Бетховен один, то все понимали, о чем речь.
Но опасные вещи были – например столетие Ленина. Мне приходилось вести вечера к празднованию Октября. Но в это время мы дали вечер – «Страсти по Матфею» Баха – первое отделение и опера «Иисус Христос – суперзвезда» - второе отделение. Накануне мне сказали, что райком против этого вечера. А я сказал, что я заменять его не буду. И вечер отменили. Но через четверг вечер все-таки состоялся, причем с рекламой сделанной этим запретом. Опасным моментом был всегда вечер импровизаций или вечер Шенберга. Все это тогда вообще нигде не исполнялось. И вот я сделал вечер на100-летие Шенберга. Младший брат Шнитке, который умер до него еще, был переводчиком с немецкого. Он подарил мне письма Шенберга, Экземпляр, напечатанный, на машинке - 250 писем Шенберга, которые у него не хотели печатать многие десятилетия. И я по этим письмам сделал вечер. Мне его тоже хотели снять, но почему то не сняли.

И несмотря на это клуб не закрыли? Я все таки пытаюсь и не могу понять секрет выживания клуба? Его просто не замечали, не критиковали?
Для меня самого удивительно, что клуб не закрыли.. Например, у нас в 67 году выступала Юдина. Он была религиозна. Она читала Пастернака, Заболоцкого, крестила меня на сцене, что было совершенно невероятно. Но этот вечер был приурочен к 50-летию Великого Октября, значит – выступает Мария Вениаминовна Юдина, играет Шуберта… И вечер был. Были у нас были так называемые импровизированные вечера. Не вечер импровизации, а просто никто вообще не знал о чем будет вечер. Я просил либо Головинского, либо кого-то из зала – придумать. Например, мы брали авангардное сочинение и обсуждали музыка это или нет. То есть где граница музыки, что это такое? И начиналась дискуссия. Или о программной музыке. Пианист Сковронский сыграл ноктюрн Шопена. Вот это программа или не программа. И уже бурные страсти. Все это несмотря на то, что тогда была цензура, все было задавлено и нельзя было без стукачества слова сказать. Меня ректор Луковников всегда предупреждал – Григорий Самуилович, будьте осторожны, у вас на каждом заседание сидят двое
Считалось, что это клуб элитарный. Ярустовский – это был музыковед, который был работником культуры ЦК и мы с ним когда то были в добрых отношениях, заявил что клуб - это сборище бородатых. В то время бородатый - это было все равно, что контрреволюционер. Мне говорили, что это клуб не народный, а клуб для инакомыслящих юнцов, но при этом почему-то не трогали. Я сам сейчас не понимаю, почему его не закрыли. Мы провели 1095 вечеров, а отмен было всего 5. Один раз Иисус Христос Суперзвезда, один раз умер Брежнев, и нам позвонили и сказали, что клуб отменяется, один раз лопнули трубы, хотя другой раз, когда отключили туалеты, я все равно проводил вечер. И дважды из-за мороза. У нас два года не топили, зал сидел в шубах, но был вечер режиссера Львова-Анохина, когда должны были выступать артисты в старинных костюмах с открытыми плечами и руками. Пришлось отменить. И вечер альтовой музыки из-за мороза пришлось отменить. Всего пять – удивительно
Может быть клуб не закрыли потому что это была только музыка. Если бы это была литература, об этом и речи не могло быть. И кроме того были люди которые хорошо относились к клубу и ко мне. Среди них Хренников и Арам Хачатурян – он был председателем художественного совета, а Хренников первый секретарь. Он занимал какую то очень хорошую позицию.

За столько лет для Вас клуб превратился в работу?
Нет, никогда. Все эти годы я и мои товарищи делали клуб добровольно и абсолютно безвозмездно. Никто не получал никаких денег. У каждого была своя работа.

frid1
Григорий Фрид и Иосиф Фейгенберг (мой дедушка).

Среди более тысячи вечеров есть такие что запомнились вам особенно?
Ну например один из потрясающих вечеров был придуман Иосифом Моисеевичем Фейгенбергом. Вечер посвященный столетию Януша Корчака. Это был 11 декабря 78 года. Мы его назвали – «Кто твой учитель». И идея была в том, что мы счастливы потому, что мы можем выбирать себе учителя. Речь идет не только о школе. А мы можем выбирать любого. Вот Корчак для меня учитель, вот Сенека - учитель. Эйнштейн может быть учителем, Бернштейн, Чайковский… То есть выбирай любого…Идея клуба было в том, что мы можем поднимать любую тему, так как музыка пронизывает всю жизнь. Пусть это будет, математика, физика, проблема языка, но должна присутствовать музыка. И вот тогда была у нас в записи и в живом исполнение потрясающая музыка Моцарта, Шенберга того же, «Свидетель из Варшавы».Выступала старушка из Варшавского гетто, которая знала Корчака. И я построил свое выступление, также как бывает в музыке от конца к началу, от смерти Корчака к его рождению, к детству, к детям. Это был потрясающий вечер. Был очень интересный вечер «Художник и модель». Мы представляем, что такое модель для живописца, мы понимаем, что такое модель для писателя - мы понимаем, а что такое модель для композитора, не в программной музыке. О чем музыка. Однажды мы пустили в зал анкету, чтобы ответить - что такое музыка. Оказалось, ответить невозможно.

А как клуб вписывается в нынешние времена?
Спустя лет 5 после начала работы клуба туда уже трудно было попасть. Мы решили тогда преградить дорогу старикам. Просто не пускать. Причем шли дебаты страшные что такое у нас старики. Старики были у нас в 40 лет. Сейчас 40-летние у нас самые молодые. В те времена дискуссия шла во всю. А сейчас когда казалось бы говоришь, что хочешь, никакой цензуры – все молчат. Очень много людей, пожилых, старых, и молчат. Причем, можно подумать, что это равнодушие, но нет. Когда клуб заканчивается они мне говорят, что мы мечтаем, когда будет следующий вечер, это для нас отдушина, это наша жизнь. Но молчат. Я кстати прочитал об этом и у Рихтера и в других книгах. Они тоже об этом говорят. Это явление уже социальное. Что-то произошло. Интерес большой - хотят слушать, с радостью слушают, если обсуждение идет на сцене, но сами молчат. А молодежи, во первых мало, а во вторых, когда уже много старших людей это совсем другая атмосфера.

Вы говорите о том, что молодежь не ходит, «золотой век» музыки видимо ушел. Распалась связь времен? На ваш взгляд это эпоха потеряна с точки зрения музыки?
Трудно сказать. Дело в том, что я очень люблю молодежь. Мне один мой товарищ, известный композитор, как то спросил когда на похоронах одной женщины мы видели молодежь «Слушай, а тебя это не раздражает?», я говорю, «Нет, а почему?», он говорит: «Ну понимаешь, стою я тут вот с этой палкой. А они бегают, радуются, любовь у них, все такое…». У меня этого чувства к счастью нет. И я понимаю, что, конечно, если бы я имел силы так бегать, влюбляться, любить девушку - все это замечательно. Но меня это как раз радует, иначе я не мог бы вести молодежный клуб. Я даже как-то сказал - «Ненавижу стариков». Но ненавижу внутренне стариков, которые ходят с лекарствами и полностью в это погружены. Я думаю, что жизнь у молодежи очень сложная. Она тоже стоит перед выбором. И когда мы встречаем и босяков и бомжей и наркоманов, то это трагедия, потому что при других условиях у них могла по-другому сложиться жизнь. Если бы они любили великую настоящую музыку, они бы не были наркоманами. Но вся трагедия в том, что есть объективные причины почему они не могут любить эту музыку и есть причины почему они влюблены в эту вот какофонию, катавасию, все отвратительное. Тут и обилие информации, и войны, и насилие…

Но в какой то степени это было всегда?
Не в такой степени. Понимаете, сейчас мы смотрим замечательные фильмы, слушаем замечательную музыку, замечательные литературные выступления, а между ними малюсенькие рекламные паузы. Но постепенно эти паузы увеличиваются. И самое страшное, что эти рекламные паузы талантливо сделаны. Во первых – это очень здорово чисто кинематографически, во вторых девки такие, что прямо смотришь и думаешь, господи, ну я терпеть не могу это… но такая девка, у нее такие ноги и груди, что… И постепенно происходит и это будет, я в этом убежден, что Брамс и стихи Пастернака займут меньшее место, а это вот среднее, реклама концернов и пива станет подлинным, тем, что смотрят. Вот в чем ужас. И этот процесс неотвратим. Нарушаются пропорции ужасного и подлинного.
Говорить обо всем этом для меня сложно по двум причинам. Во-первых - это бесполезно. Даже если мне дадут кричать на всю Россию, от этого рекламная пауза не изменится. Во вторых - возраст. Если любой человек скажет, Григорий Самуилович, я не хочу Вас обижать, но не забывайте, что в 88 лет, еще спасибо, что вы сидите на стуле, но судить об искусстве и явлениях жизни, о молодежи Вы уже не можете - возразить я на это не могу. И я сам часто стараюсь разобраться, что у меня от возраста, а в чем я действительно прав. И я чувствую, что я прав, но думаю: «А может я это не люблю, просто потому, что я это не способен понять».

Вы говорили, что Вы не чувствовали себя еврейским композитором. Но ведь у Вас есть опера «Дневник Анны Франк».
Я полностью воспитан русской культурой, пишу на русском языке, не пишу еврейской музыки, и так далее… Но, я все время ощущаю себя евреем. По разным причинам. Во-первых, это началось вот когда появился во время войны у нас антисемитизм и я понял, что я еврей и все время идет разговор о том, что евреи не воют. Я всегда страшно болезненно относился к антисемитизму, хотя себя считаю полным интернационалистом. Но все таки когда мне мой товарищ композитор, с которым я раньше очень дружил, после событий 48 года и 49, и потом убийство Михоэлса сказал: «Что ведь ты же не подозреваешь меня в антисемитизме, во ты же видишь, ты еврей, а я с тобой дружу.» Я к этому относился болезненно. Я помню мою радость, когда в 48 году Израиль боролся за свое существование. У меня есть знакомые, которые поехали в Израиль участвовать в этом. Хотя сейчас я не совсем понимаю, как это им удалось, но были такие. Я радовался этому, и я до сих пор испытываю чувство искренней гордости за то что существует такое государство, что государство вытянутое буквально в полоску, окруженное этими колоссальными территориями враждебных арабов. Государство, построенное на камне и песке, после появления которого кончились разговоры о том, что евреи трусы, евреи ростовщики, евреи не умею воевать. Евреи доказали, что они способны делать чудеса, которые никому не были доступны.

frid2
На фоне афиши оперы "Дневник Анны Франк" (95-ый год)

А как появилась идея оперы?
В 60 году я прочитал изданный у нас после огромных усилий, в основном благодаря Эренбургу «Дневник Анны Франк» и у меня возникла мысль написать музыку на готовый сюжет и готовый текст. Я сделал только драматургическое либретто. Почему? Во первых, это трагедия, которая произошла в середине двадцатого столетия. Кроме того, конечно потому, что Анна Франк была еврейской девочкой.

И как складывалась судьба оперы после ее написания?
В 69-ом я написал «Анну Франк». За два года до этого, в 67-ом году была Шестидневная война. Когда я принес оперу в министерство культуры, от которого зависело продвижение произведения, человек который там был главный по этим вопросам, он как раз считался моим товарищем, сказал мне: «Вы знаете, если бы это была арабская девочка – проблем бы не было, но учитывая, что это еврейская девочка мы решили воздержаться.» После этого я с ним конечно отношения порвал. Не потому что просто оперу не приняли. Если бы он сказал, что это произведение малоинтересно – это было другое дело.
Я с этой оперой много мучений перенес. Дело в том, Геннадий Рождественский решил тогда сразу исполнить ее в Москве в большом зале консерватории. Были расклеены громадные афиши, выпущены программа филармонии с точным числом, когда это будет. В консерватории был составлен полный концерт с оркестром. Но концерт сняли. Меня вызывали представители ЦК, отдел культуры и сказали мне, что «Григорий Самуилович, нам надо подождать, во-первых, когда схлынет волна отъезжающих евреев» Это было уже начало 70-ых годов. « Во-вторых, вы понимаете – съезд». Я не помню какой там был номер. «Перед съездом неудобно» После съезда меня тоже вызвали и сказали «После съезда неудобно».

Но все-таки где оперу удалось исполнить?
Сначала ее исполнили под рояль в Доме Композиторов, при огромном стечение публики. В 85 году оперу поставили в воронежском театре оперы и балета. И мы с моей женой, Аллой приехали на премьеру. Но за несколько часов до премьеры, которая должна была состояться ко дню Победы, стало известно, что, Горком оперу снял. Все ждали до последнего момента распоряжения Горкома, публика продолжала собираться, но оперу действительно сняли и она не была исполнена. Словом пересказывать все это мне даже не хочется. И чем больше это было, тем больше во мне крепло желание, чтобы опера была поставлена. Я считал, что важное это не только музыка, а, прежде всего, слова Анны.

А какова судьба оперы сегодня?
С 93 года опера все время исполняется в Германии. Она исполнялась в 30, может быть в 40 городах. Во многих не постоянно, один или несколько спектаклей. Разные постановки, очень много отличных певиц. Самая блестящая постановка и певица были в Вене, в Венской опере. Это было заседание парламента Вены, посвященное освобождению Маунтхаузена. Там присутствовали уцелевшие узники Маунтхаузена, 93 летний Симон Визенталь и там была моя опера. Ее исполнила блестящая певица израильтянка Анат Эфрати. Там даже был президент. Алла, моя жена, сидела с президентом. Это был мой самый крупный успех в жизни. Мы с Аллой четыре раза ездили присутствовать на обсуждение оперы с публикой. И вот однажды мне задали вопрос - как вы относитесь к тому, что Ваша опера исполняется в Германии, страна которая была враждебна вам, и ни разу не была исполнена в Израиле. И я сказал, что в полном потрясение потому что, сначала я вообще не думал что где то она будет исполняться, но потом я понял, что будет с трудностями исполнена в России, безусловно исполняться в Израиле и никогда в Германии. А получилось все наоборот.

Почему Вы думаете, что в Израиле не было?
Не знаю. Не могу понять почему. Нельзя сказать, что я обижен на Израиль. Но я считаю, что тут определенные круги в Израиле не в отношение меня, а в отношение моего произведения, связанного с национальной героиней поступили и поступают бестактно, некрасиво, непатриотично. В Израиле есть одна певица, Ева Бен Цви, которая записала ее на компакт диск с оркестром большого театра здесь в Москве. Она не самая лучшая певица, но она сделала большое дело. Но, то, что в Израиле это не разу не исполнено, для меня это оскорбительно, не в отношение моей музыки, а в отношение этой темы и Анны Франк.

Были какие то разговоры об исполнение оперы в Израиле?
Были. Мало того, ее должна была исполнять венская опера . Даже афиши висели в Иерусалиме. Но потом это отменили почему-то. Может быть из-за финансов. Но это для меня удивительно. А немцы продолжают без конца оперу ставить. В Нюрнберге после премьеры, нас с Аллой на другое утро принимал бургомистр. Он мне объяснял, как для них страшно важна тема Анны Франк. Для меня это было и удивительно, и в чем-то немного стыдно.

А какова судьба оперы в России?
Ни в Москве, ни в Ленинграде опера ни разу не была исполнена с оркестром. Только под рояль. В начале именно потому что это еврейская тема. А потом, когда началась перестройка, я сам этого не хотел, потому что это могло быть только если бы я приложил усилия и добивался бы этого. А я считал, что пробивать такую тему я не должен. Она должна возникнуть изнутри.

DSCN1254

И она не возникла?
Нет. Но меня вполне удовлетворяет, что сейчас «Анна Франк» исполнялась в Вашингтоне, в Сиракузах, в Индианаполисе. На апрель намечено ее исполнение в дни Холокоста в Балтиморе. Чувства ущемленности у меня нет. Но вот то что касается Израиля – это мне мешает. Не в отношение к моей музыке, но в отношение к теме Анны Франк.

Спасибо, Григорий Самуилович.
Извините, что эмоции и воспоминания меня перехлестнули. Но пусть останется.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments